Cначала был Квантик. Это его завели мои свекры, чтобы не так сильно скучать о сыне. Он был совсем крошечный щенок дворняжка. Очаровательный, беленький с рыжими пятнами. Сначала он жил у нас, он не мог же один оставаться, пока свекры на работе, а у нас были каникулы. Свекровь сказала – потренируйся малышей растить. Я Машу ждала. И Квантик был хорошей тренировкой. Спать не давал совсем. Вчера фильм смотрела, как заключенным раздали щенков в камеры ухаживать, и снимали, как они их сто раз за ночь кормили из соски и укачивали, вспомнила Квантика. Опыт, кстати, не пригодился. Дети у меня спали ночами беспробудно, несмотря на отсутствие памперсов тогда. А Квантик дал нам прикурить, да. Но он был такой милый, что мы его полюбили очень-очень. И совсем не хотели расставаться, уговаривали свекров нам его оставить, а самим другую собачку завести. Может, и уговорили бы, но жили тогда с родителями, а мама живность в доме не любила, хотя собак уважала. Кошек терпеть не могла. Отдали со слезами. Виделись, когда в гости приезжали. Такой живчик вырос, такой балбес, такой преданный, но без лебезенья. Все его любили, но он прожил совсем недолго, укатал под машину прямо во дворе, умудрился. Настоящий квантик был, носился как бешеный, не удержишь. Это было настоящее горе, даже вспоминать не хочу, как было тяжело. Вместо него взяли Чину. Эта была с породой, лхасский терьер. Дама уже в возрасте, солидная, спокойная, лохматая. И прожила долго. Сначала как-то она мне не глянулась, но постепенно привыкла, и она к нам. Поднимаешься по лестнице, и на втором этаже уже она нас слышала и поднимала лай. Она на все шаги на лестнице лаяла, и на всех входящих. По молодости сердитый лай переходил в радостное повизгивание, еще когда мы к двери подходили. Потом, видно, нюх ослаб, и она и в квартире уже ругалась на нас и грозилась, потом узнавала и начинала ластиться и извиняться. И радоваться. Как она радовалась! Даже когда мы редко совсем приезжали. Помнила нас и радовалась все равно.

Как-то свекры уехали в отпуск и оставили ее нам на месяц. Она, конечно, скучала сначала, но потом ничего, привыкла, и с котом нашим подружилась даже. Очень дружелюбная была собачка. А уж когда мы взяли ее с собой на дачу, как она там носилась в полях! Только уши лохматые по ветру. Она ж кроме города никогда ничего не видала, а тут такой простор, и без поводка можно носиться. Прямо помолодела собачка. Наконец вернулись свекры, приехали за ней, нашли ее поздоровевшей и помолодевшей, благодарили за заботу. Чина тоже им обрадовалась конечно. Собрались уходить, а Чина не идет. Прижалась ко мне и сидит, будто не понимает, что ее зовут. Надеется, что забудут. Свекровь чуть не заплакала. Чина, а как же мы? Чина сама чуть не плачет, но не идет. И вдруг придумала! Стала бегать между нами и хозяевами туда – сюда и радостно лаять. Мол, вы не уходите, оставайтесь, будем жить все вместе, на дачу ездить, в полях бегать уши по ветру, вам понравится! Потом что-то поняла все же, устыдилась и нехотя подставила шею для ошейника.

Помню прогулки со свекром и Чиной. Она вела себя очень чинно на прогулке, и маленькой Маше разрешали вести ее на поводке в скверике. Маша вполне справлялась. Жила Чинка долго и счастливо. Даже щенков нарожала на старости лет. Умерла в глубокой старости, но прощаться с ней было все равно очень тяжело.

Однажды к нам пришли в гости Ирики с собачкой. Дочку замуж выдали, и некуда стало нерастраченные родительские чувства девать. Завели вместо Юльки собачку, это часто так бывает. Свекровь тоже собачку завела, когда мы поженились, а то свекор скучал очень. От Любы я не ожидала, конечно. Она всякую флору и фауну не выносила, урбанистка страшная была. Если моя кошечка хвостом ее задевала, она прямо подскакивала от ужаса. А тут целую собаку завела. Ну, завела и завела. Что в гости с ней придет, я тоже не ожидала. Но это же Ирики, не просто друзья, а роднее родни. Им хоть с кем можно приходить.

Собачка оказалась маленьким пудельком серебристо-лунного цвета. Сказочной красоты. Я сначала думала, что она плюшевая. Ну невозможно таким совершенством быть, да еще собаке. Кудеречек к кудерьку, вся сверкает и серебрится. Восхитилась, конечно, хозяева сияют. А собачка возьми и влюбись в меня с первого взгляда. Удивила всех. Очень сильно она в меня влюбилась. Не отходит и все. Хвостом вертит, подпрыгивает, всеми доступными ей средствами выражает свою любовь. Взяла на руки, погладила, поговорила ласково. Но собачке этого было мало. Она и на коленях все прыгала, лизала мне лицо, подскуливала, и лезла и лезла куда-то в рот. Наверное, хотела забраться мне внутрь, в кишки, чтобы уж наверняка не расстаться никогда. Хозяева сначала умилялись, потом заревновали, пытались ее забрать у меня, напомнить о себе и своей любви – напрасно. Собачка упорно лезла ко мне в кишки. Из под кудряшек смотрели глаза, полные любви и муки – ты ведь меня любишь, правда? Ты меня не бросишь, не разлюбишь? Ты же видишь, видишь, как я тебя люблю? А я не могу любить только за то, что меня любят. То есть это, конечно, непременное условие, на безответную любовь я не способна. Ну с чего это я вдруг влюблюсь в кого-то, кому я на фиг не нужна? Странно даже. Но одного этого недостаточно тоже. Даже для такой красивой собаки.

Вобщем, не задалась вечеринка. Да еще мы тогда вступили с Любой в гастрономическую полосу жизни, и уж если встречались – так непременно не менее десяти закусок, два горячих и пара тортиков. Так что и выпивка не брала. И промучилась я с этой собачкой на трезвую голову весь вечер.

А, еще же у Вовки собака была, забыла. Той-терьер называется. Она размером с муху, но на высоких ногах. И тряслась все время почему-то. Недоразумение какое-то, а не собака. Зачем же такую породу вывели, чтоб собачки тряслись и мучились? И я ей тоже на беду понравилась. Так и тряслась возле меня и смотрела страдающими влюбленными глазами. Но с ней не церемонились. Цыкнут, она и потрусит на своих ножках подальше, и затрясется еще пуще. А какала она прямо в квартире, где придется. Ну не водить же ее на улицу на поводке, смешно просто. Кошки загрызут опять же. И холодно у нас, она и так трясется. Да и что она там накакает, таракан больше навалит.

Только две собаки меня и любили за всю жизнь, и то безответно. И я двух только любила, но других, Чину и Квантика.

Продолжение, начало тут .

Долгое время я собак видела только издалека. Сосед там со своей лайкой прогуляется, или во дворе какая пробежит. У подружки была собака, не помню, как звали. Она пела под рояль и плакала. Прямо слезьми обливалась. Жила она с кошкой Василисой, которая ее лупила по морде, ела из ее чашки и всячески тиранила. Собака терпела. Только иногда разевала пасть и вбирала в нее кошачью голову. Подержав во рту буйну голову нахалки, отпускала на свободу. Кошка с отвращением фыркала и шла мыться. Хоть на какое-то время отставала. Я опять же понимала кошечку Василису. Ну если ты на четырех ногах и с хвостом, почему ты не кошка? Почему не так пахнешь, не так себя ведешь? Сколько тебя воспитываю, и все без толку!

Но Василиса как раз кое-что собачье усвоила. Поскольку попала в дом маленьким котенком и выросла под собачий лай, она лаяла. Хрипло и отрывисто: мяв-мяв. Звучало почти как гав-гав.

Когда я выросла и была уже замужем, я познакомилась на свою голову со сворой собак. Обитали они в нашем районе, днем где-то прятались и страшно лаяли по ночам. Как раз под нашими окнами у них стрелка была забита, там они собирались и обсуждали свои собачьи дела. Как ни орали на них из окон и ни швыряли чем ни попадя, они не оставляли свой зал совещаний.

Однажды я застала их там с утра пораньше и решила серьезно поговорить. Я сказала им заветное слово – бессссовестные, которое хорошо понимали все мои кошечки, устыжались, прижимали уши и уходили с виноватым видом. Собаки внимательно выслушали все мои аргументы и укоры, переглянулись и стали медленно меня окружать. Думаю, если бы я побежала, они бы меня растерзали. Для меня это было полной неожиданностью. Я же просто поговорить хотела! Но отступать я не собиралась. Даже когда одна собака подошла вплотную и тяпнула меня за варежку. Варежка мне велика была, поэтому до руки не докусила подлая. Я возмутилась и стала отчитывать эту собаку персонально. Собака слушала-слушала, и поджала хвост. Мне стало ее жалко, и я ей дала пирожок, который несла себе на обед. И взяла с нее обещание больше так не делать. Остальные собаки завиляли хвостом и стали тыкаться носами в сумку. Пришлось отдать весь свой обед. Вобщем, подружились на свою голову. Я стала прихватывать из дому всякие объедки, а собаки в благодарность взяли меня под охрану. Окружали плотной стаей и с громким лаем провожали до самой работы. Кто жил тогда в районе сквера Маяковского и рано вставал, мог лицезреть меня каждое утро в окружении своры разномастных оглушительно лающих собак. Наш тогдашний президент, или как там они назывались, лицезрел. Он утреннюю пробежку в это время совершал в сквере. Я приветливо здоровалась с ним сквозь лай, и он кивал в ответ и смотрел вслед. В окружении своры так и подходила к крыльцу своей конторы, и тут собачки наконец отставали.

Может быть, я бы и вошла в историю города Уфы этакой городской сумасшедшей, или блаженной Ольгой Францисковной уфимской, но вскорости мы переехали и на этом кончилась наша дружба. Я еще некоторое время побаивалась, что собаки разыщут меня по следам, но не нашли почему-то. Место им было важнее дружбы, так я думаю. Хотя обычно считается, что это кошкам оно важнее. А мой опыт говорит о другом. Котик переехал с нами и не делал попыток вернуться. Ему нужны были мы, а не старая квартира.

Ну ни в какую рань я не встала, конечно. Машеньку читала до утра. Интересно, лет 20 назад читала, и все во мне звенело и отзывалось - да, да, да! И все воскресло, ожило, все мои-твои-мои песенки, все юношеские прыщики. А теперь читала и все во мне сопротивлялось - нет, нет и нет! Не хочу, не жалею, не зову, не плачу, и даже вспоминать не хочу. Не интересно. И жалко, жалко, жалко всех молодых и особенно совсем юных, ни за что, ни за что не хотела бы все это пережить еще раз, даже самые лучшие моменты, смотреть на жизнь растаращенными от страха и восторга слепыми глазами, изживать прыщи. Я знаю, молодые жалеют старых, я сама жалела, старость это так серо и скучно, и ничего впереди. А старые оказывается тоже молодых жалеют, и искренне, вот не думала. И вовсе не хотят стать снова молодыми. И впереди ничего не надо особенного:) Хотя, может, и не все, не знаю.

Зато вспомнила кое-что. Мемуары мои это так, скелет, его еще мясом обрастить надо. Вот и вспомнилось вдруг, важное. Косы, например. Как я их заплетала, и какие они на ощупь были, и какая мука была их плести. И какой-нибудь короткий кончик всегда торчал из серединки кисточкой. И еще я их подвязывала бубликами над ушами. Это было модно тогда. Или даже одну косу, чтобы не делать ряд, который никогда не получался ровным, и мама всегда ругалась. И тоже бубликом сзади. И ленточка скользила вниз, и к концу уроков коса сползала вниз по спине. И Женька вечно дергал за нее и норовил расплести. И расстегивал молнию на форме сзади, и я сто раз за урок застегивала ее снова, и волосы цеплялись за замочек. И ленточки, которые вечно махрились. Кончики обжигались спичкой, но это ненадолго помогало, все равно махрились. Или вдруг кто-то приходил в класс с какими-нибудь необыкновенными бантами, не как у всех, пышными и кисейными, или оттенка необычного ( ленты могли быть только коричневыми). И все моментально начинали ненавидеть эту кого-нибудь и насмехаться. Все это очень важно, правда? И учителей вдруг вспомнила, их лица, повадки, слова. Но это потом напишу. Напомните, а то я все забываю:)

Еще мы с кошками ночью доели сосиску. Это они меня вынудили своим мявом, я не виновата. Приставучие ужасно.

Пошла по скучным делам.

Продолжение, начало тут

ЗНАКИ

Это были такие как бусинки рассыпанные, только я не могла их нанизать, не на что было еще. Или маячки, не знаю. Но что-то яркое, что запомнилось, манило.

Самое первое, что помню – мама звонит: Оля, ты телевизор смотришь? Включай скорее, просто мороз по коже, это после этих коммунистических харь, кто бы мог подумать, что доживем до такого. Включаю. Идет трансляция с празднования 1000летия крещения Руси. В зале священники, архиереи, полный зал. В те времена это было что-то невиданное, небывалое, действительно мороз по коже. И что-то еще почувствовала, вроде благоговения что ли.

Неле прислали карманное Евангелие. Крошечное, на папиросной бумаге. Мы всей комнатой на работе рассматриваем его, потом вдруг решаем читать вслух понемногу. Работы мало, минут 15 свободных всегда есть. Читаем по очереди, слушаем, замерев. Исчезает все, все затихает. В голове само собой откуда-то звучит – правда, это все правда. Я узнаю, что так пронзившие меня слова о любви в Андрее Рублеве написал не Тарковский, а Апостол Павел: )

Вл. Василий Родзянко читает по телевизору маленькие лекции. Он так похож на мою прабабушку, единственную верующую, которую я застала в нашей семье. Такая же улыбка, интонации. Может, и родственник какой наш. Он говорит совсем просто, искренне, но так, что заслушаешься. И он сам, такой… такой ни на кого не похожий из всех, кого я знаю. Я почти влюблена в него. Если эти лекции в рабочее время, мы с Нелей бежим в машзал, где есть телевизор, не хотим пропустить ни одной. Если дома – слушаем с Витей. Я потом только поняла, как много вл. Василий значил для меня на моем извилистом пути к Богу, помнила и молилась о нем. И всегда было немножко странно, что он так далеко и совсем обо мне не знает даже. Когда он умер, мне было так тяжело переносить его в своем синодике из за здравие в за упокой. Но когда первый раз молилась о его упокоении, пришло странное чувство – вот теперь он меня знает. А потом оказалось, что не так уж мы были далеки. Мой любимый знал его, и владыка звонил ему совсем незадолго до своей смерти. Я все приставала – расскажи, каким он был. Любимый сказал - он был такой… такой… ты бы сразу в него влюбилась.

( Read more... )

Продолжение, начало тут


Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя,Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым

Петь мы вскоре перестали. Как-то незаметно это восторженное пение перешло в разговоры. О себе, о нас, обо всем на свете. У меня никогда не было опыта задушевных разговоров с мужем. А всегда хотелось, с детства мечталось, что уж кому-кому, а мужу будет интересно, что у меня в душе. Но нет, не бывало такого, стояла моя душа закрытая, как сундук с приданым, в который никто и не заглянул. Не самой же любоваться от скуки. Не то чтобы там сплошь жемчуга какие и алмазы, но ведь и простой камешек труда добыть стоило, а никому не нужно. А тут вдруг и нужно и интересно стало. Ну, мы и перебирали свои сундуки до света. Заодно и выкидывали то, что моль поела да поизношено уже до дыр. Биографии все были порассказаны, трагедии и беды оплаканы, радости поделены, ценное уложено на вечное хранение. Но простого сочувствия, сопереживания и понимания оказалось как-то мало, чтобы разложить все нажитое по полочкам и осмыслить. И наши разговоры все чаще уходили дальше, вплоть до мирового пространства и смысла жизни. Системы в наших рассуждениях никакой не было, как не было ее и в наших головах. А над головой были звезды, которые холодно и загадочно подмигивали и намекали, что есть там высоко какая-то тайна. Витя звездами увлекался, и я, задрав голову, находила по его указаниям Млечный путь или какую-то звезду, пыталась осмыслить разделяющее нас расстояние, всю это необъятность и необъяснимость и вспоминала, как папа мне в детстве сказал – человек этого представить не может. А я все пыталась.

Пищей для наших разговоров служила хлынувшая тогда рекой отовсюду и обо всем информация. Это после блокадных-то сухарей развитого социализма. Наглотавшись ее до несварения, мы все равно не могли насытиться. А переварить пытались все, что подавали во всяческих Взглядах, Огоньках, с приправой из Кашперовского и под яблочным соусом. Политика быстро нас разочаровала, все же мы не такие уж были дураки даже тогда, а история, философия, литература, о каких мы только догадывались, знали понаслышке или вовсе не знали, становились все интереснее и интереснее. Ну и смысл жизни, ее истоки и куда она течет, вот о чем мы говорили и говорили без конца под цветущими и плодоносящими яблонями, в жару и в дождь, и осенью, когда уже пар изо рта, под неизменными звездами, которые мерцали все также загадочно и тайн своих нам поведать не спешили.

Единственное, к чему мы пришли умозрительно – это что у всей этой вселенной безусловно был разумный создатель. Слишком много фактов это подтверждали. Хотя Витя еще периодически сомневался и развивал другие теории. А меня окончательно убедил простой анекдот, где-то вычитанный. Как выходят из планетария верующий и атеист, и верующий восхищается – надо же было так случайно сложиться всем атомам, чтобы получилась точная модель вселенной. Атеист говорит – не рехнулся ли ты, как это случайно, это все по плану и расчету построено. А верующий говорит - нет, странно то, что ты не можешь поверить в то, что даже модель вселенной случайно сложилась, а в то, что сама она могла так появиться – веришь.

Ну, поскольку идея Творца у нас закрепилась, остался совсем пустяк – узнать, что же это такое и кто и как его смог познать. Инопланетный разум был отвергнут быстро, поскольку и его кто-то должен был создать. Ну и как-то не верилось в бога с зеленой кожей и тонкими ручками-ножками. Восток… да, на востоке сильно продвинулись в богопознании, но все же не с нашим менталитетом во все это вникнуть. Мне казались ужасно смешными все эти кришнаиты с бубнами, ряженые да и только. Как-то естественнее было к Богу пробиваться в вере предков. Хотя конечно верить, как бабушки, в Бога на облаке с бородой – смешно. Мы-то современные люди, да еще умные вон какие. Надеть платочек и креститься на иконы – чать не в средневековье живем.

А пока мы умствовали и составляли своего Бога из философских трактатов, статей в Огоньке и дешевых брошюр из киосков, раз уж мы Его вздумали искать, Бог уже спешил нам навстречу, и подавал знаки, и был перед нами во всей своей красоте и величии, да мы не умели пока разглядеть.

Продолжение, начало тут

Мечтать мы начали, еще осматривая будущие владения. Смутные мысли уже роились в голове по ходу осмотра. И крутились в голове всю зиму. Засыпая, я мысленно видела теплицы и оранжереи, флигели и беседки, водопровод и теплый сортир. Среди накупленных садоводческих книг была одна английская, и я перестраивала нашу российскую усадьбу на английский лад, с газонами, аллеями и перголами. И камин, непременно камин.

Мечтала я не в одиночестве. Едва ступив первый раз в свое имение и начав подробный осмотр, мы начали делиться своими мечтами. Конечно, чердак оборудовать под мансарду. Вот тут лестницу, вот тут окна сделать. Жить там будет, конечно, Митюша. Вот в этой кладовке будет теплый сортир и душ. Трубу выведем вон туда. Нет вот сюда. Нет, в старый колодец. Веранду утеплить. Теплицы вот тут. Нет, что там теплицы, оранжерею. А отапливать паром из бани. Сараи снести, настаивал папа. Освободить землю и посадить там лучшие сорта яблонь. Почему в тени на месте старых сараев, а не на свободных 30 сотках – неизвестно. По учению легендарного Соломона не иначе, мистическая связь с ним у папы все крепла. И перголу мою все за баню загонял, где раньше куры ночевали раньше. Очень много мы за перголу воевали. Но это все должно было построиться уже вот-вот, скоро. И мы продолжали мечтать о более отдаленном будущем. Вот с этой стороны пристроим дом для Маши, если они с Витей все же захотят жить в Уфе. Митюшин будущий дом будет на отвоеванной у соседа земле у оврага.

Пока мы не нуждались в имении, как в средстве пропитания, остальная территория превращалась то в газон и цветник, то в английский парк, то в яблоневый сад, пока не остановились, наконец, на вишневом. И уже окучивая картошку в голодные перестроечные годы, мы все еще представляли, как зацветет наш сад, как осыплет белыми лепестками бывший огород, как мы будем гулять по аллейкам теплыми летними вечерами и лениво срывать вишни. И картошка, и рваные шланги, и лопаты с черенками из сучковатых палок, оструганных Витей, это все ерунда, временно. Над нами цвели вишневые деревья, и сквозь них виднелся будущий Митин дом.

Все наши агрономические споры утихали, стоило заговорить о камине или бассейне. О них мы тоже спорили, конечно, но это были сладостные споры. Чем горячее мы спорили, тем ярче разгорался камин и реальнее плескался бассейн. Только трудно было решить, с какой стороны бани его пристроить. Витя так яростно отстаивал свою сторону, что однажды не выдержал и стал яростно копать сучковатой лопатой. Когда я застала его за этим занятием, он успел отрыть уже приличную ямищу, с могилу примерно. Долго не могла привести его в чувство отсутствием всего остального, что необходимо для создания бассейна, кроме ямы. К счастью, он отрыл там какие-то кости, и этим отвлекся. Кости были исследованы и изучены, подозрения на смертоубийство не подтвердились, для мамонта они были малы, а для теленка в самый раз. Не иначе коровий выкидыш. Там проблема с отходами и мусором. Вывоз не предусмотрен, контейнеров нет. Вот и закопали небось.

Надо ли говорить, что ровным счетом ничего из этих мечт не осуществилось? И даже новых черенков для лопат купить было не на что. Дом ветшал, полы гнили, крылечко подламывалось. Частично выкопанный Витей бассейн служил временно силосной ямой. Но мечты свои мы не оставляли до конца. Сад овладел нами окончательно, с ним связывалась вся наша будущая жизнь и даже смерть. Я мечтала быть похороненной на тихом юматовском погосте, а Витя и вовсе не желал даже на такое расстояние отодвинуться от сада после смерти, и совершенно серьезно просил похоронить его под березкой возле силосной ямы, потеснив вновь захороненные телячьи кости.

Продолжение, начало тут


С Машей вспоминали про сад, и все забываю написать, что вспомнили. Про фауну тамошнюю. Про козу Анину написала. Еще к нам лошадка приходила весной, огород пахать. Для этого открывались старые ворота, и она торжественно шествовала по двору на огород. Такая милая лошадка была, скромная, застенчивая. Разве листик какой с куста прихватит по дороге, а так осторожно ступала, чтоб не задеть чего. И покакает еще для пользы огорода, бесплатный навоз. Витя за соху держался, а хозяин лошадку под уздцы вел. Умилительная такая патриархальная картина была. Но за лошадкой очередь весной стояла, иногда и не доходила до нас, тогда призывался сосед с минитрактором. Трактор не стеснялся, урчал и тарахтел, обязательно что-нибудь задевал и выворачивал и не какал. Зато рыхлил землю, с граблями не ходить потом.

Остальную фауну мы больше слышали, чем видели. Петух был у кого-то, выпевал саундтрек к фильму Цирк, идеально попадая в ноты. На всю деревню в положенное петухам время раздавалось - там-там-па-пааам! Со-вет-ский цииирк!

Индюк был у соседа наискосок, тот хохотал. Очень громко и сатанинским злобным смехом. Очень Машу впечатлял его смех в первый сезон. А на второй сезон спросила, чего не слыхать его. Дохохотался, говорю. А цирковой петух долго пел.

Дятел прилетал. Какую-то высохшую палку, в которую папина стриженная под пальму яблоня превратилась, долбил деловито. Ни в какую не могла его уговорить жрать вредителей с действующих яблонь. Далась ему эта палка и все.

Скворец в скворечнике жил, с семьей конечно. Но семья там внутри все больше, а он летал туда-сюда, кормил семью, как положено, и еще песенки пел в свободное время. И дразнился. Я утром разминалась перед трудами на крылечке бани, руками-ногами помахивала, разогревалась. И он крылышками начинал трепыхать на своем крылечке в скворешне. Я замру, и он замрет. Я замахаю - и он крыльями трепыхает. Дразнился нарочно.

Сороки жили у нас, семейная пара. Наблюдали за нами, перелетая с крыши на яблони. А пуще всего облепиху караулили, когда поспеет. Очень любили. Раз опоздала собрать, так всю слопали. Стала пораньше собирать, не совсем созревшую. Так они как увидят, что я облепиху собираю, такой крик поднимали, так орали на меня и кружили, думала заклюют. Своей считали наверное. Я им оставляла маленько полакомиться.

Коровы раз забрались к нам в огород. Там их штук пять на всю деревню было. А пастух, подлый, не торопился их гнать, пусть пожрут у дачников, не жалко. Мы с Витей как увидали, что они наши тыквы жрут прямо посреди огорода, давай орать на них, побежали гнать с хворостиной. А они головы подняли, оценили нашу скорость и расстояние, и не торопясь еще по кусочку откусили, а потом уже отправились с огорода, успели. Так и не догнали. Потом оценили масштаб потравы. Всего-то по полтыквы каждая съели две буренки. И главное ни одного кустика и растения не повредили! Шли аккуратно, даже обратно под угрозой палки, ступая между грядок и кустиков картошки, ни травинки не примяли. И так это нас умилило, что даже стыдно стало за свою ярость и палки. Отнесли им остатки тыкв недоеденных и извинились.

Про наших кошек и собак отдельный рассказ будет, тут роман целый. Про ежа еще.

И их сын и внук Игорь. Почему-то там много Игорей было. Самое популярное имя. А в поколении родителей – Владимир. Они из Нагаева приехали лет 10 назад, видимо, после Надиного развода. Десять лет не срок для деревни. Володя, к примеру, тут родился, рассказывал, что до войны Юматово обступали леса, и волки к самой деревне подходили. В войну все повырубили почти. Но живность все же была и при нас. Зайцы яблони подгрызали, и лоси ходили. Мы раз наткнулись в лесу, прямо перед нами лось деревце обгладывал. Посмотрел на нас оценивающе, решил что безопасны, и дальше грыз себе. А раз собаки деревенские зайца гнали, прямо мимо нас пронесся. Все это было для нас сказочным чудом.

Да, так про Надю. Сначала я с бабой Шурой подружилась. Она все сновала мимо нашего забора туда-сюда, траву поросенку носила, и себе лопухи, от ног. Ну, сначала здрасьте, потом как дела, так слово за слово разговорились. Она с такими чудными голубыми глазами была, совсем молодыми. И вообще бодрая на вид. Рассказывала про молодость, как народным заседателем была, самое большое ее карьерное достижение. Я ей рассказывала, как мечтаю скорее дожить до пенсии, чтобы жить тут безвылазно, а она улыбалась ласково и отвечала – эх, Оля… не торопись состариться, все тебя забудут тогда. И все говорила – умру я скоро, сон видела. И при этом улыбалась также ласково и почти не печально, разве чуточку. Мне казалось, что ей хотелось что-то важное мне сказать. Но скорее всего нет, даже не это. Ей почему-то важно было, чтобы я ее запомнила, помнила. Похоже было у меня потом с Марией с нашего прихода, рядышком молились всегда. Они даже похожи, такие же голубые молодые глаза. Так же внезапно вспыхнувшая симпатия, нежность какая-то, без всякой причины, почти без разговоров. Мне кажется, это бывает, когда Бог людей сводит. Но Мария это выразила яснее. С светлой и безмятежной улыбкой она сказала мне однажды: я умру, а ты обо мне помолишься. И я молюсь и помню.

( Read more... )

Продолжение, начало тут

СОСЕДИ

Встретили они нас не то чтобы в штыки, но исподлобья. Городские. Дачники. Богатые, такие деньги выложили за дом. Да там даже Надя с Аней, прожившие уже больше 10 лет, все еще считались чужаками. Но чуть не дошло и до штыков. А все из-за воды. Мало ее, напора нет, как я уже говорила. Колонка на пять дворов, общественная. Как нам объяснили старые хозяева, трое провели от нее воду во дворы, четвертые для полива качают из какого-то болотца, а мы шланги прямо вот на колонку надеваем и поливаем, очень даже просто и удобно, и в баню так набираем, и поливаем. Ну, натянули мы шланг и стали поливать. Удобного было мало. Шланг все время слетал, или кто-то приходил за водой, и приходилось снимать и снова натягивать, да еще вода шла еле-еле. А если напор бывал в кои веки сильный, то вода срывала шланг, а однажды затопила колодец, пошла обратным ходом туда, и потекла ручьями по улице. Собрались соседи и стали на нас орать, чуть до рукопашной не дошло.

Помучились мы, и решили тоже воду во двор провести, удивляясь, как это старые хозяева могли так мучиться столько лет. Призвали другого соседа для этой цели, умельца на все руки. Он походил, почесал репу и сказал, что водопровод тут есть, он сам его делал. И указал место. Мы покопали там и действительно нашли водопровод. Долго мы не могли разгадать эту загадку, когда и зачем засыпали водопровод и почему утаили от нас его существование. Сами закопали и забыли что ли? Но я этот детектив разгадала. Я так и представила, как соседи уговаривали старую хозяйку скрыть от нас водопровод, и так воды мало. Ничего, ведерками пусть, много не натаскают. Им баловство и цветочки, а нам жить тут. Но старухе, видно, все же стыдно было наверное, и она указала нам способ, каким сами пользовались до водопровода. И умельцу стыдно было делать водопровод, когда он есть уже, и им же сделанный. Все равно бы когда-нибудь раскопали и узнали, разве в деревне что утаишь? Вот и выдал его местонахождение. Я уверена, что все было именно так:) Но это был наш первый и последний конфликт.

( Аня и Федя )

Продолжение, начало тут

Ссоры и обиды

Поздний вечер, я собираю чистое белье для бани. Вдруг вспомнила что-то, не помню, ерунду какую-то, типа вешалки для этого белья в бане, кричу с веранды – Витюша, вешалку не забудь прибить. Поскольку не уверена, что Витя в пределах слышимости, выглядываю на крыльцо. Витя что-то доедал на кухне, он был очень увлечен жратвой всегда, он меня не видит, я в темноте, а он в освещенной кухне. И вдруг вижу его лицо. Такое злое, что даже пугаюсь. Не его, какого-то другого существа, мне незнакомого. Он что-то бормочет себе под нос, наверное, такое, что никогда не сказал бы так, чтобы я услышала. Это похоже, как ребенок, когда родители скажут что-то вроде садись за уроки, вслед им корчит рожи и бормочет бе-бе-бе, отстаивая невидимо свою независимость. Но мне было не смешно, мне почему-то стало страшно и холодно. Меня посетил момент прозрения, какие изредка случаются и никогда не обманывают. Но я никогда не даю им ходу, не даю осветить до конца свое настоящее и будущее, делаю вид, что не верю им. И еще, потому что не должно быть у человека таких прозрений, нужно проживать свою жизнь постепенно, шаг за шагом, пока не упрешься.

Та же кухня, день, мы все обедаем. Папа опять заводит разговор, как было бы хорошо, если бы мы жили здесь и отсюда ездили на работу. И сколько можно успеть сделать за будний вечер в саду. Я в сотый раз объясняю, что это невозможно, что тогда я должна вставать каждый день в 6 утра, чтобы успеть на работу, отработать 8 часов, вместо обеда бежать за продуктами, с работы на вокзал, и в сад я приеду почти в 8 вечера, и надо будет готовить, убираться, стирать, как и дома, только без горячей воды, и когда работать в саду? Но ведь светло почти до 12, убеждает меня папа. И встать в 6 утра потом? Ну соседка Надя же работает и ездит. И меня затопляет обида, которую я не могу уже проглотить, и бросаю ложку и кричу, что я ему не соседка Надя, а дочь, и хочу услышать хоть раз – Оля, хватит батрачить, не последний кусок доедаем, отдохни. И мама –тише, тише, соседи услышат. Соседи были главным в нашей жизни, для них мы улыбались, наряжались, чисто убирались и никогда громко не ссорились. Под их невидимым и пристальным взглядом прошли мое детство и юность. Были они и в саду, о них стоит рассказать отдельно.