Встретила вчера соседку. Она чем старше, тем становилась веселее и разговорчивее. А за два года, что я в Киеве была, прогресс в этом просто поразительный. Пока я изнемогала под тяжестью сумок, она подарила мне миллион ослепительных улыбок и рассказала много отрывочных сведений из своей биографии. Потому что рассказ ее походил на лихорадочное блуждание по лабиринту.

- Я же отстала от поезда, когда нас эвакуировали. Я жила у Мариванны, а у нее сосед был Иван Петрович, у него была деревянная нога, так протез ему сделал Николай, а у него была сестра еще, у которой муж работал в тетатре. Кстати, я для всех наших театров пьесы переводила, кроме русского. Но Миша Рабинович меня всегда целует в щечку. Как внучка моя. Она, кстати, развелась. С другом мужа теперь живет. Но она не понравилась его родителям. Я им, конечно, сразу позвонила, спросила, чем она им не понравилась. Полноватая говорят. Но хорошо готовит. Ну, я их убедила. Мать, правда, потом, с приступом увезли в прединфарктном состоянии, но я очень достойно с ней говорила и вежливо. А Маша у родственников живет в Москве. Так вот у них сосед...

Последовательного рассказа о своей жизни никак не получалось, мешали многочисленные соседи и их родственники, друзья, сослуживцы и ученики. Через 10 минут я поставила сумки на асфальт, перестала делать усилия, чтобы вникнуть в смысл рассказа и стала дожидаться хоть какого-то просвета между словами, чтобы распрощаться. Я услышала еще полсотни имен, среди которых был министр связи, несколько генералов, главный инженер метростроя, много профессоров и деятелей искусства вперемешку с ничем не примечательными людьми, просто вспомнились попутно. Когда мне удалось встрять с объяснениями про маму, сиделку, это был еще не конец. Это послужило поводом к новому потоку воспоминаний про собственную маму и ее соседей и друзей. Потом она достала из сумочки вырезки из газеты о себе и муже. Она просто светилась счастьем. А когда я все же решительно подхватила свои сумки и расставание стало неизбежным, она выразила уверенность, что теперь мы будем часто гулять вместе.

Мне ее ужасно жалко. Она прожила достойную интересную жизнь. Она была красивая и умная женщина. Наверное, она и сейчас счастлива. Наверное, это лучше, чем ныть и на все вопросы отвечать пылохо, пылохо, все пылохо. Но неужели нет других вариантов старости? Я почему волнуюсь - за себя конечно. Вернее за тех, кому придется общаться со мной в старости. Ну не встретила я еще такого варианта старости, который бы мне понравился:) Они вообще бывают или нет? Есть у меня надежда?:)

У маминой подруги была бабушка, лет так за 90. Когда я была маленькая, мы с мамой ходили к ним в гости. Бабушка эта всегда сидела в кресле под абажуром, вся такая чистенькая, аккуратненькая, в накрахмаленном ослепительно белом чепчике с оборочками и читала книгу. Она почти не слышала, но всегда нам очень радостно и ласково улыбалась. Она обедала с нами за столом, всегда необыкновенно вкусными вещами кормили, это в 50е-то годы. Там я первый раз в жизни попробовала торт Наполеон. Крошечные слоеные пирожки к бульону и все такое. Бабушка аккуратно и умело управлялась вилкой и ножом. А еще у нее было настоящая сонетка.

Ухаживала за ней дочь, иногда ее забирали в Ташкент к другой дочери. И вот в Ташкенте она попала в то самое землетрясение. Когда начинались толчки, та дочка со своими дочками хватали ее и прямо в кресле тащили на улицу. А она их ласково укоряла: девочки, как же так можно, на улицу без шляпок. Землятрясение не было по ее мнению достаточным оправданием для того, чтобы выйти на улицу без шляпы.

И вот сейчас я думаю, что это совсем не смешно. Старость такой и должна быть, если выпадет долго жить. Спокойной, достойной и аккуратной. По возможностии накрахмаленной. И я буду бороться с искушением проходить весь день в пижаме, потому что все равно никто не придет, оставить тарелку в раковине, поесть прямо со сковородки. Я не заведу себе халатов, кроме купальных, домашней одежды у меня будет столько же, сколько уличной, я буду каждый день смотреться в зеркало, баночка с ночным кремом больше не засохнет у меня, едва початая. Обещаю себе.

А пока буду брать пример с тети Вали, дочки этой бабушки. И не буду объяснять сиделкам, зачем каждый день менять маме постельное белье и мыть ее с ног до головы. Я не хочу, чтобы в доме пахло старостью. В доме должно пахнуть жизнью, уютной и даже накрахмаленной.

Вобщем, Маша, готовь мне крахмальный чепчик и сонетку:)

Сидели дома. Маша переводила, а мы с Левой в кухне хозяйничали. Поскольку все банки и кастрюли Лева уже изучил и переставил, как ему понравилось, голуби все нажрались и улетели, я поставила его на табуретку у раковины и он помыл посуду. С таким восторгом и старанием. Долго изучал свойства турбулентного и ламинарного потока пальчиком. Весь процесс заснят.

Потом Маша с Левой отбыли спать, и я тоже размечталась подремать, раз уж дома. Ну какое там...

( Дальше одни жалобы, предупреждаю )

Ну вот теперь вечер. Все дела переделаны. Мое время. Маша приходила еще раз с Левушкой, закупила все нам потребное, сварила еду на завтра. Так что завтра загуляем. Пока не придумали, куда податься. Жалко, водоема близко нет никакого. Хоть в фонтане купайся. Жара, жара, жара. Не совсем такая, как я люблю, но все же ничего себе, за тридцать:)

Года в 23 я прочитала этот роман К.Оутс. Сюжет там совсем короткий. Молодая женщина чуть за 30. На пике карьеры. Всю жизнь как восходила по ступенькам, и в отношении с мужчинами тоже. Теперешний – тоже вершина, такой, какого ждала всю жизнь. И все у нее хорошо. Вдруг приходит телеграмма от соседки ее отца, которого она не видела лет с 12. То ли в разводе родители были, то ли что, не помню уже. Пишет, что он при смерти, предстоит операция, скорее всего бесполезная, но необходимая. Женщина раздражена, все это ей не ко времени, отца она плохо помнит и никогда о нем не вспоминала и не думала, и никакого долга перед ним не чувствует. Но все же решает ехать.
Подробностей их встречи не помню, помню, что она сама мыла его перед операцией, ждала ее результатов. Он не выжил, как и ожидалось.
И вот проходит неделя, другая. Ей звонят с работы, звонит и пишет ее возлюбленный. Она не сначала отвечает, отговаривается чем-то, откладывает свой приезд, потом перестает отвечать. Мужчина приезжает и застает ее во дворе отцовского дома в его старой шляпе, каких-то нелепых старых штанах – она жжет отцовские старые вещи и бумаги. Возвращаться отказывается наотрез. Она так ничего ему и не объяснила.
Не знаю, почему мне врезался в память этот роман на всю жизнь. Я в те веселые годы юности не могла объяснить его смысла. Но суть какую-то уловила чутьем. А главное знала, что когда-то со мной будет то же самое. Что это про меня.
Конечно, не во всех деталях, ни в возрасте не совпало. И замкнуться где-то в одиночестве не получится, да и не очень хочется. Дело не в этом наверное. И даже сейчас я не смогу объяснить, что такое поняла эта женщина, столкнувшись с немощной отцовской плотью, с его смертью. Но я ее понимаю. Понимаю, что она чувствовала и почему так поступила.
Ближе всего к этому то, что сказал Митя у папиного гроба:

- Какая все ерунда!