Ненавижу платить за квартиру. Я понимаю когда сложишь что-то в сумку и за это заплатишь. А когда отдал деньги за квитанцию какую-то, это неправильно, прискорбно. Вот в электричество я вообще не верю. Должна ли я платить за электричество, если в него не верю?

Еще я не люблю дорогие вещи. Отдал кучу денег, а получил пару туфель или платье в маленьком пакетике. Или вовсе лифчик. Почему они-то такие дорогие?? То ли дело накупить на эти деньги три сумки ерунды всякой. Я люблю покупать ерунду. Не только потому что ее много можно накупить, а потому что у меня всю жизнь не хватало этой ерунды. Чулок, блюдечек, наволочек, кофейных ложечек, кухонных полотенец, салфеток, щипчиков для бровей, косметички, ручек, ватных палочек. На ерунду денег совсем не оставалось. На дорогое тоже конечно, но иногда все же что-то перепадало.

Это так хорошо, когда в доме есть любая ерунда. Вон они ручки всех цветов, и ватные палочки,и ватные шарики, и салфеточки,и полотенчики. И даже трусов полный комод. Не хватало только открывашки для консервов и сковородника. И я купила чудную открывашку, просто чудную, с голубыми ручками. Правда, нет консервов ее опробовать. А сковородника не было, и счастье мое не полно. Завтра пойду искать сковородник.

Бабушка мне пела в детстве:

Ой, попалась, птичка, стой,
Не уйдешь из сети,
Не расстанемся с тобой
Ни за что на свете.

Лицо у нее при этом было очень серьезное. Как когда говорит - не ходи за калитку, цыгане украдут. Или - не играй с Сашкой, будут дразнить мальчишницей. И я не ходила, не играла.

Я думала, она поет про меня. Я задумывалась и немножко пугалась. Меня охватывало первое в жизни предчувствие, из тех, что непременно сбываются. Не скоро я вырвалась из клетки.

Хорошо жить в обжитом районе. Продавцы помнят, какое ты берешь молоко и какие сигареты, почмейстерши-провизорши тебе улыбаются. Сосед окликает - Аленка, чего не видать тебя. Я все еще Аленка для него, как 30 лет назад. А он уже тогда был Борис Григорьич и старший по подъезду, но тащит полные сумки, бодренько так, и воюет с ЖЭУ по-прежнему. Здороваешься с кем-то и думаешь - совсем не изменился почти сосед, надо же, а потом соображаешь, что это повзрослевший сын соседа, а не он сам. Поколение старушек на лавочке вымерло совсем. А ведь сидели в две шеренги раньше, трибунал наш дворовый. И вроде с каждой весной их все больше становилось, я даже думала, они родятся друг от друга или еще как размножаются. А вот теперь и нет их совсем. Несколько лет назад еще виднелись кое-где, как прошлогодние листья среди новой травы, а нынче ни одной не видала. Мое поколение лавочного возраста достигло, но мы не сядем, мы другие уже. А я скучаю о наших бабушках. Все грозилась построить их и в церковь с песнями повести, чем по лавочкам судачить. Ох, надо, надо, крякали в ответ бабушки. Да так и не собрались.

Маша пишет, как Лева рассматривает картинки, и я детство вспомнила. Я тоже любила подолгу картинки рассматривать в детстве, но никогда не видела подробностей. От картинки исходило что-то такое, чувство, настроение, и входило в меня. И я смотрела на картинку, и наслаждалась этим чувством. Я и сейчас не вижу никаких подробностей. Хотя и в музее могу подолгу стоять у картины, но все равно ничего не разгляжу. Я буду смотреть в одну точку, которая мне кажется центром композиции, но скорее всего им не является, а остальное будет подпевать с перефирии, тихонько так, там будет что-то загадочное, чего не разглядеть пререфирийным зрением, но перевести взгляд нельзя, иначе собьется вся мелодия. Поэтому мне нельзя сказать - помнишь, там на заднем плане... Не помню. И вообще не видала. И что в окошке у Вермеера там виднеется тоже не видала. Потому что смотрела на лицо, на руки, на кувшин. Как это вдруг в окно выглянуть? Это уже другая совсем картина будет тогда. Хотя, есть картины, на которых я буду смотреть именно в окошко на заднем плане, там для меня эпицентр и все тут. И я буду переходить из зала в зал и наслаждаться оттенками своего чувства, они очень разные, и по силе тоже.

И в людях я никаких подробностей не вижу. От них тоже исходит это чувство, впечатление, оно не меняется от более близкого и долгого знакомства, важнее всего первое впечатление. Чаще всего оно меня не обманывает. Наверное, я что-то упускаю, не замечаю, но мне этого не нужно, этих подробностей. Вся жизнь для меня как прустовский бисквит, источник сложных чувств, воспоминаний и настроений.

Когда после завтрака снова ложишься спать, это такое неземное блаженство. Как в детстве, когда уже вытащила себя из постели, и умылась, и допиваешь чай, и готовишься выйти в темноту на улицу, с портфелем и привязанным к нему мешочком со сменной обувью, и вдруг мама говорит: что-то ты бледненькая, уж не забоела ли? И ты отвечаешь - да, что-то голова болит. И мама решает - посиди-ка ты дома сегодня. И можно снова лечь в постель, и разрешат читать в постели. И постель совсем не такая, как ночью или вечером, когда укладываешься. Она такая неожиданная, таинственная, как класс после занятий, когда никого нет, или учительница дома в халате, когда попросят отнести ей записку из школы, а она болеет. Кровать тебя вовсе не ждала, раскинулась безмятежно, и надо заново ее обживать, как неведомое пространство, приучать к себе заново. И все узоры на ковре, и бугорки матраса. И темнота за окном тебя больше не касается, не получит тебя сегодня. И можно на минутку представить, как бредут в темноте к школе маленькие люди с портфелями и мешочками, как все рассядутся и достанут тетрадки, и какая липкая тишина будет в классе, и какое нарочито строгое и отчужденное лицо у учительницы, и как будет скрипеть мел. И все такие маленькие и одинокие сидят за партами, в полной ее власти, и делают вид, что им не страшно, что так все и должно быть, а как же еще. И никому нельзя рассказать, как тебе тоскливо и одиноко, потому что так быть не должно, это стыдно. А я сегодня так далеко от этого, так далеко, укрылась признавшим меня наконец одеялом, с книжкой в руке. А если повезет - может, и правда заболею, и это блаженство еще продлится.

Постила кросавчегов, читала комменты и много думала. Как одно красивое в общем-то лицо может вызывать у одних притяжение, а у других отторжение? Загадка. Кое-какие загадки своих отторжений-притяжений отгадала. Это из детства все идет, так думаю. В раннем детстве моим идеалом красоты был, конечно, папа. Хотя теперь ясно, что красавцем он никаким не был. Но тем не менее пухлые губы, большие глаза, мужские руки правильной формы, которые сжимаются в большой кулак - и сейчас для меня привлекательны. А их противоположность - маленькие глубоко посаженные глаза, узкие губы, тонкие длинные пальцы - отторгаются. Первая моя любовь был очень похож на папу. Даже отчасти характером. Тонкие губы неприятны еще и потому, что такие были у старых родственников, от старости и отсутствия зубов. И меня почему-то заставляли их лобызать при встрече, хоть и не в уста. Это было ужасно. Вообще оказалось, что я очень много чего не люблю. Большой лоб, нависающий над лицом, неандертальские брови, треугольные лисьи мордочки, большие рты, много зубов, широко расставленные глаза, и близко посаженные тоже, вообще любую непропорциональность не люблю. Зато носы могут быть любыми, я их вообще не замечаю.

Но всех загадок не разгадаешь. У меня была подруга, которая терпеть не могла глаза навыкате. Причем и сама, и дочь ее были довольно-таки лупоглазыми.

Буду еще думать.

В одном месте меня проняло все же на этом фильме. Не знаю, задумывал ли это режиссер или нет. Кассирша в супермаркете. Я вдруг представила себя на ее месте, весь день говорить одно и то же: двести тридцать два семьдесят...пакет нужен? триста шестнадцать сорок шесть... пятьдесят копеек есть? спасибо... пакет нужен? И быть невидимкой для всех этих людей, которым нужен или не нужен пакет, и перекладывать их покупки. Ведь это пытка? Как можно это выдержать? Куда-то не туда наша цивилизация зашла. Раньше можно было завидовать даже продавцам, и хотеть в детстве быть продавщицей. Какая-нибудь Мариванна в гастрономе была всем знакома и всех знала. Она неторопливо сворачивала кулечки из серой бумаги, успевала перекинуться с вами парой слов, предупредить, что сметана не свежая, а постное масло с осадком, завтра свежее привезут. Без нее уже невозможно было представить этот прилавок. А нынешние все взаимозаменяемы, безлики, как пазлы. Вставился, выпал, встрял в другом месте, никто и не заметил. Кажется, нынешнему государству удалось воплотить мечту предыдущего, сделать из нас винтиков безликих. Этот для офиса, этот для магазина, этот еще куда сгодится. А в свободное от работы время можешь встать по другую сторону кассы и почувствовать себя человеком соответственно заработанной сумме. И тебя спросят - пакет нужен? А кто не вставился никуда - выметут как мусор и не заметят.

Когда меня в 18 лет попытался поцеловать 33летний ухажер, я отпрянула от него в ужасе, таким он казался мне старым и противным. Мне и потом всегда нравились мужчины моложе меня, морщины меня отталкивали, внушали почти ужас. Когда кто-то говорил о женщине старше 40, что она красивая, я не верила, что так можно сказать всерьез. И вот только прямо совсем недавно вдруг поняла, что мне нравятся немолодые лица. Не совсем дряхлые с мутным взглядом конечно, а такие... со всеми следами прожитой жизни. Они по-настоящему красивы оказывается, мои ровесники, и даже те, кто старше. И ровесницы в своем увядании бывают красивы, как поздняя осень с не совсем еще голыми ветками:) А молодые лица кажутся неестественными, какими-то надутыми, как у кукол, незаконченными.

Женщины сидят или ходят. Молодые и старые.
Молодые красивы, но старые гораздо красивее.

Я не про себя, на себя я стараюсь смотреть пореже, и воображать, что я все еще такая, как на фото 10летней давности:)

Звук домофона
Больная бездомная кошка
Унылая блочная многоэтажка на месте домика, где ты родилась. И никаких следов этого домика, никаких.
Древний старичок с палочкой, который подсел в парке и хорохорится, пытаясь заигрывать
Человек, который болезненно зависит от чужих мнений, все время заглядывает тебе в глаза и оправдывается, объясняет что-то, и эти тревожные глаза, невыносимо
Когда тебя жизнерадостно убеждают заняться вместе чем-то, что тебе совсем не интересно. Ну почему?? Ну знаешь, как будет здорово, ну ты только попробуй!

А что на вас наводит тоску?

Кончился сентябрь, больше похожий на октябрь. В сентябре можно ждать бабьего лета, разноцветных листьев. Даже если не дождешься, как в этом сентябре. Дня рождения, хотя я его давно не праздную. В октябре ждать уже нечего. Раньше можно было ждать 7 ноября, салатов оливье, гостей. Теперь праздников нету. В декабре можно ждать нового года, хоть я и его не праздную никогда. Рождества. А в октябре и ноябре ждать совершенно нечего, только снега, но меня и он не радует. 29 лет из своих 58 я прожила в снегу. Самые противные месяцы в году - октябрь и ноябрь. Темень, слякоть, холод. И очень странно, что самые мои счастливые дни в жизни часто приходились именно на эти месяцы. Вдруг и в этом году повезет. Буду ждать чуда, больше ничего не остается.

Построились рядами и прыгают от края крыши к окну. И требовательно чирикают. Все молодые, желторотые, в новенькой серой форме, новобранцы. Прямо испугалась. Это я их разбаловала - остатки отпускных запасов неупотребленных бросала.

А чуть раньше родители их учили питаться самостоятельно. Повыгоняли из гнезд на крышу и показывали, как надо клевать. Все быстро научились. Только один упорно трепетал крылышками и отчаянно кричал МААААМААА на воробьином языке. Мама не выдерживала и совала ему в рот еду. Стоило ей отойти, он снова трепетал и заводил свое - МААААМАААА!!! И мама снова не выдерживала и кормила его клювом. Все как у людей. Интересно, наступал он на меня среди остальных, или его уже кошки съели? У людей-то такие детеныши как раз прекрасно выживают. Всегда найдется сердобольная мамочка в виде жены или мужа и будет кормить из клювика.

Перед людьми, которые умнее меня, я робею и трепещу, как маленькая девочка. И подпрыгиваю от радости, как маленькая щеточка перед знаменитым Колгейтом 360 в рекламе, что они со мной вообще разговаривают. Только не надеюсь, что я вырасту и отращу себе такую же щеточку:)

Неужели это я была? Писала все эти милый родной. Совсем не я. Никакой связующей нити между мной тогдашней и теперешней. Только дети. Те чувства, которые я испытывала к детям и описывала, начиная с записок из роддома, они никуда не делись. Это единственная ниточка, которая не дает рассыпаться прошлому.

Вот что я осознала, проезжая по городу сегодня и привычно читая вывески, я всегда все читаю, что попадается на глаза. Конечно, я не знаю башкирского, несколько самых расхожих слов. Но я их не перевожу про себя на русский оказывается. Китап йорто он и есть китап йорто. Мне не надо про себя думать, что это дом книги, или книжный дом. Может, потому что усвоены они с детства, или каждый день на слуху - не знаю. Но они у меня идут наравне с русскими, свои слова, родного тоже языка. Только мало их знаю:)

У Бидструпа есть комикс, там пара туристов едет, следуя указателю ЦЕНТР. Едут, едут они по этой стрелке, поворачивают то вправо, то влево, и наконец видят торговку каштанами, которая сидит под указателем ЦЕНТР, стрелка которого нацелена ей прямо в темечко.

Когда я представляю, что вот я наконец снова приехала в Киев, я почему-то представляю не Крещатик, не Липки, ни одну из любимых исхоженных вдоль и поперек улиц, а Оболонский рынок, именно его торец, возле входа в метро, где сидит торговка пирожками. Я не знаю почему. Комикс этот повлиял что ли? Столько странностей в моей башке, к которым привыкла и не замечаешь.

Или вот обдумываю следующую главу мемуаров, пытаюсь вспомнить все, и вдруг задумалась - а какие у нас были тогда тарелки? Не помню. Вилки-ножи помню, с белыми костяными ручками, свекровь подарила. Кастрюли помню. А тарелки не помню. Третий день маюсь. Маш? Ты помнишь?

Скажите, я одна такой фигней страдаю? Или у вас тоже такое бывает?

То, что раздражает меня сильнее всего .

Люди, стоящие в дверях, в узких коридорах, на лестницах, которые чувствуют себя как на необитаемом острове. И с интересом смотрят, как ты к ним приближаешься, но не перестанут загораживать тебе проход, если их не отодвинуть. Для меня это полная загадка, их поведение. Я пыталась представить, чем заняты их мысли, но не смогла. Может, это инопланетяне какие. Тогда они уже все, захватили нас. Их очень много.

Реклама, в которой те, кто получил рекламный товар и воспользовался им, стоят с таким выражением блаженства на лице, будто им только что сказали, что они спасены и попадут в рай, или им открылись все тайны мироздания после того, как они пожевали орбит и засунули себе тампон, побрили ноги, помыли голову шампунем от перхоти. Или как минимум испытали оргазм после десятилетнего перерыва. А уж если кухонный комбайн или пылесос с аквафильтром...

Кондуктор, который мечтательно смотрит в окно, когда ты протягиваешь ему деньги за проезд.

Постаревшие подруги с ранним склерозом, которые позабыли уже многие слова из тех немногих, которыми пользовались, но приходят поболтать. А этот , помнишь... как его? ..ну он еще ету бросил, которая работала в этом, как его... Вообще вопросы типа а помнишь такого-то, он у нас работал лет 10 назад, меня сразу в трясучку вводят. Ну не помню я никого никогда, не помню!

От теперешней жизни не остается таких воспоминаний, как от детства и юности, с ощущениями, вкусом и запахами. Даже если записать. Прочту через год, и вспомню, что болела. Но не вспомню, как кололся диван, потому что не было сил поправить простыню. Как сверлило холодом из окна. Привкус горечи даже в сладком чае. От кого ждала писем. Как фильмы в телевизоре сливались в один бесконечный, только на одном канале он был всегда желтый, а на другом какой-то зеленый. И как я думала, что когда-нибудь прилягу поболеть на этот диван, и больше не встану. И это произойдет постепенно и не страшно. И я наверное все также буду лежать и думать, что пора начать молиться как следует, да так и не начну. И диван наверняка будет тот же самый, вряд ли новый до тех пор появится.

То, что наводит на меня беспричинную тоску

Черный мартовский снег. Особенно если чуть припорошен свежим белым.

Стройка внутри. Коробка здания с грудами мусора на полу, сырой тяжелый запах новостройки.

Огромные заводские цеха со станками и цементным полом. Я мимо такого завода на работу ходила каждый день, в окно видела. Я бы умерла, если бы пришлось войти туда хоть на минуту.

Слово "покуда".

Мультфильмы типа этих спасающих всех грызунов и букашек.

Последние двести метров перед мостом в Черниковку. Раньше я там ездила каждый день в школу и в институт, и каждый раз чувство, будто на могилу наступила. Не знаю почему.

Какие люди бывают жесткие. Не жестокие, не злые, не плохие, а именно жесткие. Как ни стараешься расстояние выдерживать, а все же непременно ушибешься. И поделом.

У Маши под окнами школа и детский сад. Утром, когда тихо, даже звонки слышно. Окна горят, классы видно. И все это наводит на меня невыразимую тоску. Особенно звонки.
Вот он застает меня на подступах к школе. Бегу, еще есть надежда, что успею до учителя. Еще в раздевалке надеюсь, и поднимаясь по лестнице, и идя к закрытой двери. Нет, в классе тишина, все кончено. Сейчас я ввалюсь в класс, как инопланетянка на чужую планету. И все уставятся, и будут слушать, как стыдит учительница. И вечный укор, что живу совсем рядом, а вот Верочка, Любочка, ездят, и никогда не опаздывают. И ненавидеть этих неопаздывающих любочек.
Сонная тишина класса, казенные двери, рамы, все враждебно, все меня отторгает. Запах краски в начале учебного года, всегда зеленой или синей, специального такого вокзально-сортирного цвета. Один раз покрасили все бежевым, даже парты. Я чуть с ума не сошла от неожиданности. Учителя всегда в одних и тех же платьях. Ни разу никто не надел нового. Тоска, тоска, похуже дорожной железной. Ну почему ни одного теплого воспоминания о школе не светится, одна тоска.
Звонок на урок, надо топать в кабинет физики, тоска… А давай не пойдем?? А давай! И вот оно, счастье и свобода! Пусть на 45 минут всего. Неважно где, хоть в школьном сортире затаившись. И придумывать немыслимые враки, почему не были, изощраться как настоящие детективы, предвидя все вопросы дома и в школе. И снова звонок, и снова тоска, прогулять весь день – это слишком.
Я только раз была в школе на встрече выпускников, лет через пять кажется после школы. Просто, чтобы зайти туда свободной, хоть раз. Больше не ходила