Рита тоже прмеряла шляпы





Акцент после отпуска в Израиле у нее почти прошел, так, чуть-чуть осталось, интонации, жесты. Не знаю уж, у нее пройдет совсем, или я заражусь от нее:) Но нам с любым акцентом хорошо вместе:)

Звонили поздравляли папу. Голос бодрый, слава Богу. Как всегда полон забот и тревог о маме. И планов. Внук Митя приходил поздравлял со всей семьей, с букетом и подарками. Правнучка Настя сказала привет и на прощание помахала ручкой. Сослуживцы конечно приедут поздравить с последней работы. А нам больше некого, кроме папы, поздравлять теперь. Тетя-фронтовичка, папина сестра, дожила только до 60 годовщины.
Смотрела парад, как всегда слезы наворачиваются, когда ветеранов показывают. Лева, увидев это, удивленно спросил - хм? Ничего, Левушка, не бойся. Все будет хорошо. Отвоевали и отстрадали твои прадеды и прабабушки на много поколений вперед. И пока мы это помним - не должно, не может быть, чтобы снова.

День рожднения моей бабушки Евлалии, названной так по Святцам.
Икона фамильная, которую она сохранила, старые фото, платочек. Вот все что осталось в наследство от нее. Две дочери, трое внуков, пятеро правнуков, праправнук. Имена, владелиц этой иконы, нацарапанные с обратной стороны, мои бабушки, которых этой иконой благословляли на брак, а потом они благословляли своих детей, и записка, написанная старческой рукой – Оля, береги икону. И память.
Бабушка, расскажи про свое детство…
Как она закрывала лицо руками от стыда, когда вспоминала, как в революцию ее с котомкой снаряжали к дяде Коле. Священнику еще тогда что-то перепадало, и хоть у самого детей много было, делился. А потом и сами они голодать стали, и пришлось по чужим людям ходить. Кусочничать. А хуже всего, когда с пустой котомкой возвращалась – вся детвора, четыре младших сестры, ее весь день ждала хоть с каким кусочком. Выжили.
О юности и жизни до замужества – ничего не помню, а может и не рассказывала она, рассказывала только, что пела она в то время мы синеблузницы, мы профсоюзницы в какой-то агитбригаде. Как случилась с ней и ее сестрами эта метаморфоза – из росших в вере и с верующей матерью и бабушкой девочек, просвирниных внучек, племянниц и внучек священника, в синеблузниц – так и непонятно. А дети о.Николая остались верующими.
Старомодное имя Евлалия сменила на Валентину. Ухаживали за ней двое. Один серьезный такой, а второй – всельчак и балагур, врун, болтун и хохотун. На гитаре играл, песни пел – вобщем, устоять невозможно. Любила она его до самой смерти похоже. После развода даже не посмотрела ни на кого, а когда я родилась – одела платочек и стала бабушкой, хотя ей 40 не было. Все детство она рядом со мной была. Лучшая подружка, всегда на моей стороне, все провинности покроет. Она на многое реагировала по-детски, с азартом, до самой старости глубокой почти. И обижалась, и радовалась по-детски. И какие-то ее поступки, сделанные от обиды или раздражения, тоже выглядели по-детски.
Когда родилась Маша, ее первая правнучка, все говорила, что вот, слава Богу, дожила до правнучки. Уж остальных не увижу. Все готовилась умереть вот-вот. А дожила и до правнука, и трех правнучек, и чуть-чуть до праправнука не дотянула. А Митюшку она особенно любила. Все говорила – это моя последняя любовь.
Она никогда не сидела с бабками на лавочке. И к набожным старушкам тоже почтения особого не имела. Нечего чуть не каждый день в церковь ходить, лучше бы с внуками сидели. А я лучше нищим подам. А моему воцерковлению удивлялась и радовалась. Думаю, в основном из-за иконы. В последние годы она очень волновалась о ней, в каждом разговоре просила меня хранить ее. Не могу даже сказать, верила ли она в Бога. Скорее всего, вообще не задумывалась о вере. И страх смерти ее мучал. Никак она смириться с ней не могла.

- Вы что, не понимаете, что мне девятый десяток? Я ж умереть могу в любой момент, думайте что-нибудь, что-то же делать надо!

Все это она говорила совершенно серьезно, в полной уверенности, что что-то с этим можно и нужно сделать.
Навещали мы ее в последние годы редко. Обычно в день рождения приходили, с папой, с Митюшкой. Каждый раз она говорила – ну, это уж последний мой день рождения. А действительно в последний я одна пришла ее поздравлять. И хоть на привычную фразу о последнем дне рождения я ответила как всегда – да мы еще столько раз – я точно знала, что да, этот последний. Как я ненавижу эти свои предчувствия, которые всегда сбываются!

Умерла она накануне Николы зимнего, неожиданно. Все горло болело, думали ангина, а оказалось инфаркт. Я сама отходную читала и Псалтырь. Буквально часа через два после смерти уже. Невозможно трудно было читать. Только начала – и такое сопротивление почуствовала.

-Нет, нет! Ты что! Перестань. Не надо, не хочу.

Что-то в этом роде. И та же явственно ощутимая волна страха и паники, которая исходила от нее, когда гроза, или когда о смерти говорила. Может, она еще не осознала, что умерла? И так час примерно я читала, ощущая почти физическое, кричащее сопротивление и это – нет, нет, нет!

Похороны вышли тихими, без суеты и особых хлопот и заморочек, которые так часто случаются. И на удивление христианскими, даже поминки были с постным столом. Дочери проводили без слез. Остальные потомки говорили искренние слова благодарности за все, что она для них сделала. Плакали мы с Митюшкой, и мой папа, когда увидел, на каком драном матрасе она умирала. Да и вообще они с бабушкой любили друг друга.
Умирать на драных матрасах – судьба всех владелиц нашей иконы. Думаю, и меня она не минует. Не потому, что дети меня не любят и не будут заботиться в старости. Просто судьба такая.